Выпуск посвящён Эрику Булатову — художнику, чьё искусство обрело едва ли не хрестоматийный статус, но по-прежнему не сводится к готовым формулам восприятия. Редакция предлагает заново осмыслить его наследие — и проверить, насколько привычные рамки описания способны вместить его художественную систему.

Сама постановка вопроса вынесена в редакционное вступление не случайно: «Насколько уместно говорить об Эрике Булатове сегодня?» — с этого риторического вопроса начинается номер. Ведь многое из того, что было принципиально важно для художника, «по-прежнему не представляется чем-то существенным для широкой публики, включая, впрочем, и многих профессионалов из художественного сообщества» (Георгий Литичевский).

Центральный вопрос номера: так ли безусловно, что Булатов — это прежде всего «медиа живопись»? Авторы настаивают, что сам он настойчиво представлял себя «художником картины», понимая картину мультимедиально — она не сводилась к станковому произведению, а могла быть и видео, и фотографией, и перформансом, и инсталляцией. Более того, картина обладала для него онтологическим статусом: «Булатов не делал попыток материализовать трансцендентное — растворить его в объектности; он создал структуру апофатического перечисления, в которой сама плоскость и изображённое на ней называют то, чем закартинное пространство не является» (Никита Тарасов).

Отдельный поворот номера — резонирование булатовской конструкции картины с языком цифровых интерфейсов. По мысли Олега Семёновых, «он проектировал не образ, а условия доступа», «плоскость холста становится протоколом: она задаёт правила игры ещё до того, как зритель начинает “читать” содержание». А наследие Булатова оказывается «живым инструментом анализа современности» (Константин Зацепин) и «ключом ко многим процессам в современной живописи и фотографии» (Алина Стрельцова).