Новая долгожданная книга В.И. Подороги «Страсть к свету. Рене Декарт – становление мифа» .

Почему Декарт? Наиболее привлекательное в Декарте — это, можно сказать, вдохновляющий стиль размышлений, непрестанное отнесение к собственному «Я», чья сила неизменно нарастает. Это умение произносить «Я» — завораживает. Отсылка к себе мыслящему, представляющему, воображающему, становится чем-то вроде чудесного движения мысли, которому хочется подражать.

Оптимизм Декарта в том, что он мыслит-в-Боге, что он наделен достаточными гарантиями для того, чтобы мыслить
ясно и отчетливо, а значит — продолжать мыслить.

Цель книги — воссоздать разветвленное целое влияний, заимствований, повторов — картезианского опыта обращения к собственному Эго в потоке времени. Одновременно с этим проводится анализ картезианского разрыва, который так и не был устранен.

Первая часть книги посвящена переходу от света (дня) к тьме (ночи): философия Ночи как тьмы. Свет и Разум, возникающие из всемирной Ночи (Ф. В. Гегель), становятся условием появления не только мира, но и самого мышления. В новейшей французской философии тема Субъекта — онтология, антропология, тотальная археология — занимает исключительное место: Субъект и Анти-Субъект отражаются друг в друге, не уступая друг другу. Картезианская философия Субъекта (Господина) утверждает личность размышляющую, способную познавать мир, исходя из первых принципов.

Вторая часть анализирует путь страстей cogito и страстей тела: от сомнения и удивления до снов Картезия и мертвого тела как объекта аутопсии. Здесь возникает физиогномика страсти и парад монстров — демоны, формы души, мозговая железа как центральный орган внутреннего театра.

Мысль Декарта, в ее напряженности между страстью к световой истине и страстью к самопознанию, продолжает разворачиваться в работах таких авторов, как Поль Валери с образом господина Теста как события чистой Мысли, Марсель Пруст и его двойной субъект, а также Сэмюэль Беккет и Мишель Фуко. Эти фигуры — герои третьей части «Новые картезианцы» — показывают, как картезианское «я» — то возвышенное, то монструозное — переживает радикальные метаморфозы, становясь то фигурой суверенного наблюдателя, то немым телом, исключённым из порядка разума.